Жара. От “Прибытия” до “Забвения”. The Heat. From “The Arrival” To “Oblivion”

Заметка 1. Прибытие новой реальности.

В фантастическом фильме «Прибытие» 1996 года человечество сталкивается с довольно необычной формой вторжения. Инопланетяне не уничтожают города, не начинают войну и не высаживают армии. Они делают нечто значительно более незаметное: постепенно изменяют саму среду обитания. Земля становится всё жарче, потому что пришельцам необходим другой климат. Человека не требуется убивать непосредственно — достаточно сделать мир, к которому он приспособлен, непригодным для его прежней жизни.

Сегодня этот сюжет воспринимается совершенно иначе, чем тридцать лет назад. Скорее всего не потому, что Голливуд якобы что-то «знал». Фантастика вообще интересна не как зашифрованное пророчество. Она интересна как продукт коллективного воображения. Иногда художественный образ возникает задолго до того, как культура способна рационально сформулировать тревогу, которая уже присутствует в ее бессознательном. И именно поэтому сегодня стоит вернуться не столько к сюжету фильма, сколько к психологической фантазии, лежащей в его основе:

Что происходит с человеком, когда опасность приходит не в образе врага, а в виде изменения самого мира вокруг него?

Внешняя реальность: мир перестаёт быть гарантированным

Начать необходимо с простого признания: внешняя реальность действительно изменилась.

Западная Европа, но многие уголки света переживают лето 2026 года как самый жаркий сезон за историю наблюдений. Если сфокусироваться на Европе, то ее значительные территории одновременно столкнулись с засухой, снижением речного стока и экстремальными температурами. Климатологи считают, что развивающийся Эль-Ниньо дополнительно меняет глобальное распределение температуры и осадков. Однако информационное поле и соц. сети пестрят множеством конспирологических версий о намеренном использовании климатического оружия для создания повсеместного голода, как альтернативе “неудавшегося применения” биологического оружия в виде ковида.

Для психолога здесь принципиально важно не устанавливать окончательные климатические, экономические или политические причины происходящего. Это задача других специалистов. Нас интересует другое.

Что происходит с психикой человека, когда она сталкивается с экстремальными ситуациями, несущее угрозу самой среде его обитания?

Пересохла река. Во многих местах ограничили воду. Всюду горят леса, сельхозугодья, виноградники. В другом месте ливень смывает автомобильную дорогу. Урожай оказался под угрозой. Электричество дорожает. Распределительные сети не выдерживают. Дата-центры требуют всё больше энергии. Затем появляется видео о новом температурном рекорде. Через десять минут — ролик о том, что всё происходящее кем-то организовано. И всё это оказывается на одном экране.

Человек физически может сидеть в безопасной квартире в Париже, Берлине, Нью-Йорке или Амстердаме. За окном никто не стреляет. Магазин работает. Электричество пока есть. Но психически прежняя гарантия существования уже нарушена.

Конец мира изобилия

У нескольких послевоенных поколений западного мира сформировался своеобразный негласный договор с реальностью. Завтра в целом будет похоже на сегодня. Будет электричество. Будет вода. Самолёты будут летать. Магазины будут заполнены. Государство сохранит инфраструктуру. Летом можно будет поехать на юг. Вино останется вином, Шампань — Шампанью, Средиземноморье — Средиземноморьем.

Будущее могло быть тревожным политически, но “материальная сцена жизни казалась устойчивой”. Именно поэтому даже преувеличенная фраза «Шампань сгорела, шампанского больше не будет» оказывается психологически удивительно точной.

В буквальном смысле она неверна: засуха и жара действительно тяжело ударили по французскому виноградарству, включая Шампань, но речь не идет об исчезновении шампанского. Но образно эта фраза касается несомненно не шампанского, а пуэрильного мира, который сталкивается в суровой реальностью.

“Заканчивается фантазия о мире, в котором шампанское будет литься рекой”.

И это уже переживание утраты.

Человек может совершенно сознательно рассуждать об экологии, технологиях и необходимости разумного потребления, но бессознательно он сталкивается с гораздо более болезненной мыслью:

Прежний мир, возможно, нельзя будет вернуть.

Внутренняя реальность: когда тревоге требуется фигура.

Здесь начинает работать проекция. Проекция никогда не возникает совершенно из ничего. Ей необходима внешняя «зацепка». Но содержание, которым эта зацепка заполняется, уже принадлежит психике. Современная ситуация предоставляет огромное количество таких зацепок.

Причины происходящего сложны, распределены между климатом, экономикой, технологиями, политикой, энергетикой, демографией, инфраструктурой. Ни у одного отдельного человека нет возможности удерживать всю эту систему в сознании.

И психика совершает хорошо известную операцию.

Она “персонифицирует безличное”.

Появляется тот, кто «это делает».

Правительство. Корпорации. Элиты. Китай. Америка. Россия. Глобалисты. Нефтяные компании. Искусственный интеллект. Миллиардеры. Тайная группа. Кто угодно. Парадокс состоит в том, что образ злого управляющего иногда психологически переносится легче, чем мысль о том, что “управляющего вообще может не существовать”.

Если существует заговор, значит существует субъект.

Если существует субъект, значит существует намерение.

Если существует намерение, значит хаос снова превращается в историю.

Пусть страшную — но историю.

В этом смысле конспирологическая конструкция способна выполнять функцию своеобразного “псевдоконтейнера”. Она связывает сотни разрозненных событий в одно повествование и тем самым временно снижает мучительность неопределенности.

Лучше злой демиург, чем отсутствие демиурга вообще.

Информационная среда и разрушение контейнера

Здесь особенно полезен язык Биона.

Современный человек ежедневно получает огромное количество необработанных эмоциональных элементов: изображения пожаров, разрушений, температурные карты, прогнозы катастроф, комментарии экспертов, фотографии высохших водохранилищ, политические обвинения, пророчества, опровержения пророчеств.

У психики просто не всегда хватает времени осуществить ту работу, которую Бион связывал с превращением сырого опыта в психически переносимое содержание. То есть переработку условных бета-элементов с помощью альфа-функции.

Следующее сообщение приходит раньше, чем переработано предыдущее. Возникает состояние, которое можно назвать “информационной неконтейнированностью”.

Человек уже не столько думает о происходящем, сколько непрерывно получает его порциями. Отсюда — тревога, раздражительность, компульсивная проверка новостей, поиск всё новых объяснений, желание выключиться, заснуть, принять что-то успокаивающее, уйти в бесконечный сериал, игру, алкоголь, работу или бесконечный скроллинг.

Клиническая психология уже непосредственно работает с климатическим дистрессом — тревогой, бессилием, горем и стрессом, возникающими как после непосредственных экстремальных событий, так и при постоянном переживании экологической угрозы. Разумеется, нельзя сводить употребление антидепрессантов или рост психотерапевтических запросов к климату. Но на более широком психологическом уровне можно поставить вопрос:

Почему современному человеку требуется всё больше внешних средств для регуляции аффекта?

Возможно, не только потому что сама культура всё хуже выполняет функцию контейнера. Возможно, не потому что государство и общество перестает быть буфером и регулятором, но и еще и потому, что человек на животном уровне чувствует, что привычная среда обитания начинает разрушаться.

Апокалипсис как выражение предела.

Здесь возникает древнейший образ — “конец света”. Он гораздо старше климатологии.

Истории о потопе, огне с небес, последней битве, гибели старого мира и приходе нового существуют практически на протяжении всей истории человечества.

В глубинной психологии было бы ошибкой понимать Апокалипсис только буквально.

Греческое apokalypsis означает раскрытие, обнаружение, снятие покрова.

Апокалиптическая фантазия особенно легко активируется тогда, когда существующая картина мира перестает объяснять происходящее. Поэтому «конец света» психологически далеко не всегда означает фантазию о физическом уничтожении планеты.

Иногда заканчивается “мир как система психических координат”.

Мир, где будущее было продолжением настоящего.

Мир бесконечного экономического роста.

Мир доступной энергии.

Мир свободного перемещения.

Мир устойчивого климата.

Мир, в котором технологический прогресс автоматически означал улучшение жизни.

Когда эти гарантии начинают колебаться одновременно, коллективное бессознательное неизбежно производит апокалиптические образы. И социальные сети предоставляют им бесконечное количество материала.

«Прибытие» происходит внутри

Поэтому сегодня фильм «Прибытие» можно увидеть совершенно иначе. Пришельцы, незаметно меняющие климат Земли, — это не обязательно фантазия о настоящих пришельцах. (В терминах конспирологии - рептилоидов из Гос. Депа)

Это образ гораздо более глубокой тревоги:

Внешняя среда изменяется быстрее, чем человек способен психологически приспособиться к ее изменению. Причём нечто подобное происходит не только с климатом:

Изменяется информационная среда.

Изменяется труд.

Изменяется отношение человека и машины.

Изменяется структура власти.

Изменяется сексуальность.

Изменяются способы формирования идентичности.

Изменяется само переживание времени.

И возникает чувство, очень похожее на переживание героя научно-фантастического фильма:

Я всё ещё нахожусь на той же Земле, но это уже не совсем тот мир, в котором я родился.

Вот это и есть психологическое «прибытие».

Прибывает не обязательно кто-то:

Прибывает новая реальность.

Задача глубинной психологии

Именно поэтому задача психолога здесь состоит не в том, чтобы вернуть человека, поверившего в заговор, к реальности, потому что сам психолог не может знать, если заговор или нет. (Я дико извиняюсь, но после острова Эпштейна в западном мире может иметь место любой мировой заговор). И не в том, чтобы смаковать и психологизировать его фантазии. А скорее вывести клиента на уровень психологии выживания в этом изменчивом мире.

Спросить себя и его:

Что невозможно вынести без образа врага?

Какую утрату человек ещё не способен оплакать?

Какая часть прежней картины мира разрушилась?

Что именно проецируется на политиков, миллиардеров, корпорации, климатологов, искусственный интеллект или «тайные элиты»?

И что останется, если снять эту проекцию?

Возможно, останется гораздо более трудное переживание: признание собственной ограниченности перед огромной, нелинейной и плохо контролируемой системой. И тогда глубинная психология вновь оказывается на своей территории.

Не отвечая на вопрос, “кто нагревает Землю”, она может исследовать другой:

Что происходит с человеческой душой, когда сама Земля перестаёт восприниматься как надежный дом?

И, вероятно, именно этот вопрос будет становиться всё более важным. Потому что главным психологическим событием ближайшего времени может оказаться не сама катастрофа. А постепенное осознание человеком того, что вернуться назад, в прежний мир, возможно, уже нельзя.

А в терминах архетипа Отца, возможно, принять горькую истину, что Старый Отец в виде прежнего порядка, времени, контроля и закона, больше не вернется никогда.

(продолжение читайте в

“Oblivion (“Забвение”): когда система уничтожает человека и человеческое”)

Август 2026 г