Западный берег Луксора. Как мир живых наступает на территорию мертвых. И при чем здесь Катафалк человечества.

Когда я впервые приехал в Луксор в 2000 году, западный берег Нила выглядел совсем иначе. Большая часть пространства между археологическими памятниками занимали поля, сады, сельскохозяйственные угодья. Строительство и постройки на территории археологических раскопок и древних храмов мира мертвых были под запретом.

Для древних египтян восточный берег был землей живых. Именно там находились храмы, административные центры и повседневная жизнь. Западный берег был землёй мёртвых. Здесь располагались царские некрополи, погребальные храмы и долины, где на протяжении столетий хоронили фараонов и знать. Даже сегодня западный берег сохраняет эту особую атмосферу. Но за последнее время постепенно ситуация начала меняться.

Западный берег стал активно осваиваться. Появились новые жилые кварталы, гостиницы, гостевые дома, кафе. Районы вокруг древних памятников начали заполняться застройкой. Сегодня местами трудно поверить, что еще сравнительно недавно здесь простирались поля.

Разумеется, этому есть вполне рациональные причины. Рост населения. Развитие туризма. Удорожание земли на восточном берегу. Улучшение транспортной инфраструктуры. Вероятно, изменения в градостроительной политике и разрешениях на строительство. Но когда ты видишь столь сильные изменения через 26 лет, это особенно впечатляет, и немного пугает, потому что речь идет не просто о расширении города. Ты видишь, как сакральная территория скукоживается, отступает под натиском роста населения. Ты видишь, как земля мертвых захватывается живыми. Как сакральное становится профанным. И это касается не только Египта, который буквально задыхается от перенаселения, это касается всей цивилизации.

Территория, которая на протяжении трёх тысячелетий ассоциировалась прежде всего с памятью, погребением и вечностью, постепенно включается в пространство повседневной жизни. Современные египтяне больше всего любят говорить: “это наши боги, наш Рамсес, наша Хашепсут”, но как любая бедная страна продолжает давнюю традицию распродажи своей сакральности, сбыт кирпичей под фундаментом своей истории и избранности, просто, чтобы выжить. Да, цены на жилье на западном береге все еще в 3 раза дешевле, чем на восточном. И мы знаем, что этот процесс уже давно случился с пирамидами. Но еще 20 лет назад Луксор все еще сохранял этот легкий шлейф древности, мир мертвых все еще уважали.

Колоссы Мемнона по-прежнему смотрят на восходящее солнце над восточным берегом мира живых, но сам этот мир проник на территорию мертвых, поедая и проедая остатки сакральности. Мне это напомнило доедание остатков от когда-то богато накрытых юнгианских столов в одном из моих сновидений, где старшие аналитики буквально вылизывали остатки еды с уже пустых тарелок пира, подаренного всем нам Юнгом, который казался будет длиться бесконечно.

Символически происходящее в Луксоре можно рассматривать как один из образов современной цивилизации. На протяжении тысячелетий египтяне сознательно разделяли пространство живых и пространство мертвых. Восточный берег принадлежал восходящему солнцу, повседневной жизни, рынкам, домам и храмам. Западный берег принадлежал заходящему солнцу, памяти, предкам и вечности. На примере Луксора очень хорошо демонстрируется карта бессознательного, где стороны света несут в себе архетипический смысл.

Но сегодня все перемешивается, идет не только взаимопроникновение культур и цивилизаций, но процесс их аннигиляции и отмены. Границы стираются теперь и между миром мертвых и миров живых. Компас сбоит, архетипы перестают быть ориентирами. Кватерность превращается в сферу, которая вращается не понятно по какому спину в поисках центра тяжести, который неизвестно куда делся. Какой там парад планет! Кажется, что боги Олимпа напились до беспамятства и потеряли берега. А что же говорить о сотнях богов Египта. Вот только недавно мы восторгались фильмом “Ешь, молись, люби”, а теперь кругом нас сплошное “Удачи, веселья и не сдохни”. Кстати туры в Луксор летом, тоже вполне можно проводить под этим лозунгом.

Когда я плыл по Нилу, который летом становится полноводным, я увидел какое большое количество жилья построено на Западном берегу. Мир живых захватывает мир мертвых. Не из злого умысла, не из неуважения, а потому что их становится всё больше, а пространство остается конечным. В этом смысле строительство на западном берегу Луксора выглядит почти как архетипическая сцена. И это символ того, что сама идея существования территории, отведенной исключительно для смерти, становится всё менее понятной современному человеку. Мы живём в эпоху, которая почти целиком ориентирована на продление жизни. Мы инвестируем в здоровье, биотехнологии, искусственный интеллект, продление молодости, повышение качества жизни. Мы создаем культуру, где старость становится неудобной темой, а смерть всё чаще вытесняется из коллективного сознания.

Однако именно здесь возникает тревожный вопрос.

Что происходит с цивилизацией, когда она перестает оставлять место смерти?

Не физической смерти как биологическому факту, а смерти как символическому принципу.

Древние египтяне были одержимы бессмертием, но при этом они никогда не отрицали смерть. Напротив, вся их культура строилась вокруг признания ее реальности. Мир мертвых был не менее важен, чем мир живых. Иногда кажется, что он был даже важнее. Современный мир устроен иначе. Мы стремимся победить смерть, обойти её, отложить её, не думать о ней. Мы хотим жить дольше, выглядеть моложе, оставаться продуктивными как можно дольше.

Именно поэтому западный берег Луксора начинает восприниматься как метафора нашей эпохи. Это уже не просто новые дома на месте старых полей. Это наступление сознательного на территорию бессознательного. Наступление повседневности на территорию памяти. Наступление текущего момента на пространство вечности.

Конечно, во внешней реальности этот процесс неизбежен. Население растёт. Города расширяются. Людям нужно где-то жить. Но символы редко интересуются экономикой. Символически Луксор показывает нечто большее. Он показывает цивилизацию, которая всё сильнее концентрируется на жизни и всё меньше умеет разговаривать со смертью. Именно поэтому в происходящем чувствуется не только развитие, но и скрытая тревога. Словно сакральное пространство постепенно приносится в жертву полезности. Словно память уступает место комфорту. Словно вечность отступает перед срочностью сегодняшнего дня.

Возможно, это и есть настоящий вопрос, который задает современный Луксор. Не о том, где строить новые дома. А о том, может ли культура сохранить уважение к смерти, не переставая любить жизнь. Потому что цивилизация, которая забывает о смерти, рискует потерять не только прошлое. Она рискует потерять и глубину самой жизни.

Но здесь важно упомянуть еще один процесс. Современные технологии позволяют проникать всё глубже в прошлое. Каждый год археологи открывают новые гробницы, новые погребения, новые храмы, новые подземные пространства. За последние десятилетия количество открытий в Египте оказалось колоссальным.

С научной точки зрения это огромный успех. Мы узнаём всё больше о древнем мире. Но символически возникает любопытный парадокс. Современная цивилизация наступает на мир мёртвых со всех сторон, в том числе символически. Оказывается можно проедать не только недра, но и символическое и сакральное наследство. Нам оказывается мало не только плода с Древа Познания, но мы готовы скушать и само Древо Познания. Про Древо жизни и так все ясно, очень хочется, чтобы оно росло как дерево бонсай у нас в квартире.

Человечество ведет себя так, будто сама идея тайны становится для нас невыносимой. Как будто между живыми и мёртвыми больше не должно оставаться дистанции. С юнгианской точки зрения этот процесс напоминает наступление сознания на территорию бессознательного. Когда сознание не ассимилирует и не входит в союз с бессознательным, а хочет его захватить и зачистить.

Сознание стремится осветить всё. Назвать всё. Описать всё. Измерить всё. Оцифровать всё. Открыть все. Но существует вопрос, который редко задается.

Что происходит с культурой, когда у неё больше не остаётся закрытых дверей?

Что происходит, когда всё сакральное постепенно становится экспонатом, туристическим объектом, цифровой реконструкцией или предметом исследования?

Возможно, мы наблюдаем не просто археологический расцвет. Возможно, мы наблюдаем исчерпание определенного исторического отношения к сакральному.

На протяжении тысячелетий человечество жило среди тайн. Сегодня оно стремится превратить тайну в данные. Мир мертвых становится картой. Гробница становится объектом сканирования. Миф становится контентом. Сакральное становится информацией.

Да, конечно, этот процесс имеет двойственную природу. С одной стороны, это триумф знания. С другой — признак завершения большого цикла. Словно цивилизация подходит к пределу старой мифологии и начинает разбирать её по камням, чтобы понять, из чего она была построена. Не для того, чтобы ее уничтожить, а потому что она больше не способна жить внутри неё. Возможно, именно поэтому Луксор сегодня выглядит столь символическим местом.

Здесь одновременно происходят два процесса. Живые занимают землю мёртвых.

И живые проникают все глубже в память мёртвых. В обоих случаях исчезает дистанция. А вместе с ней постепенно исчезает и прежняя форма сакральности.

И тогда возникает вопрос. Не является ли всё происходящее признаком того, что старая эпоха действительно подходит к концу? Что всё наследство прошлого уже почти выдано, почти открыто, почти прочитано. Что мы вылизали все тарелки с некогда богато накрытых юнгианских столов. Что если не только Юнг отправил на покой Иисуса, но и новый цифровой век попрощается с юнгианской психологией, поставив ей памятник в галерее достижений двадцатого века.

Вспоминая Питера Кингсли с его книгой «Катафалк: Карл Юнг и конец человечества», думая о современном Луксоре, и о своем сновидении, я вспоминаю о своих интуитивных впечатлениях в начале моих попыток начать юнгианскую карьеру. Вспоминая свою заметку: “Карл Юнг versus Бургер Кинг”, которая каким-то чудом сохранилась в интернете с 2012, я думаю вот о чем сейчас в 2026 году. Юнгианское движение сегодня во многом напоминает людей, пришедших на место давно закончившегося пиршества. Вместо того, чтобы отправиться вслед за хозяином в неизвестность, они принялись бережно облизывать тарелки и каталогизировать остатки еды. Из живого опыта смерти и перерождения была создана теория, из мистерии — профессия, из откровения — методология. В результате появился своеобразный Burger King имени Юнга: стандартизированное меню архетипов, снов и индивидуации, где каждый получает свою порцию символов, но почти никто не подходит к тому огню, который когда-то едва не уничтожил самого Юнга.

Но даже это все выше сказанное, уже успело устареть. Это уже пройденный этап, просто не все в состоянии это осознать. Когда Фрейд и Юнг привезли “чуму психоанализа” в США, они не могли знать, что обратно через сто лет их наследники получат “чуму 21 века”, которая грозит отменить ценность их открытий. ИИ грозит выкосить 80 % профессий и подменить собой все, до чего дотянется.

Возможно кризис юнгианства и западной цивилизации приближает нас к моменту, когда нам придётся создавать не новые интерпретации старых мифов, а новые мифы для мира, которого прежде никогда не существовало.

Что-то нависает над всеми нами. Приближается эра триумфа ИИ, которая уже переписывает память и живых и мертвых, историю, стремится обновить ген человека, возможно избавив землю от человеческих существ вообще. И тогда, и территория мертвых живых, и территория собственно живых рискует превратиться в одну большую территорию Мертвых Иных, то есть киборгов.

(Египет май-июнь 2026 года)