Феномен контрпереноса в трансформационном поле анализа

К настоящему моменту анализ переноса-контрпереноса является едва ли не самым мощным инструментом, как в аналитической терапии, так и в практике психоанализа. Последние тенденции взаимопроникновения методов и теоретических подходов психоанализа и аналитической психологии существенно обогатили данную тему, что, разумеется, привело к появлению большого количество литературы, затрагивающей обсуждение феномена переноса-контрпереноса. Понятия переноса и контрпереноса неразрывно связаны с вопросом трансформационного поля анализа (или «теменоса») и занимают значительную его часть.
Джеймс Холл в своей работе «Введение в юнгианскую терапию» дает такое определение переноса и контрпереноса: «Проецирование на аналитика бессознательного материала называется «переносом», а обратный процесс, при котором у аналитика формируются бессознательные ожидания от пациента или мнимое впечатление о нем, называется контрпереносом».
Более широкое определение контрпереноса дал Й. Кауфман в своей работе «Аналитическая психотерапия»:
«Контрперенос является проекцией аналитика на пациента. Это явление следует рассматривать не как помеху, которую следует сводить к минимуму и избегать, а как неизбежное сопутствующее обстоятельство, которое терапевт может плодотворно использовать в качестве ориентира в ходе терапии. На более глубоком уровне, контрперенос — это комплементарная часть общего архетипа, который проявляется в скрытом обличье различных полярных противоположностей: гуру-ученик, святой-грешник. Аналитик может использовать собственные реакции в качестве терапевтического инструмента. Эти реакции обеспечивают его информацией о том, что происходит в аналитическом процессе. Если, например, аналитик осознает у себя наличие спонтанного побуждения грубо обращаться со своим пациентом, он поймет, что вступает в силу конфигурация господин-раб».

Важно отметить, что аналитические отношения не ограничиваются переносом и контрпереносом. «Несмотря на существующую тенденцию рассматривать отношения между участвующими в процессе анализа именно с такой точки зрения, в терапевтическом процессе существуют и реальные человеческие отношения», — пишет в своей работе «Встреча с аналитиком» Марио Якоби.
Известный психоаналитик В.Р. Бион, чьи работы достаточно популярны среди юнгианских аналитиков, имеет убеждение в том, что анализ – это не только интеллектуальная и сложная адаптация «психоаналитика» и «пациента», но также динамичный и живой взаимообмен между двумя людьми, слушающими и обращающимися друг к другу особым образом. Важны не только чувства и эмоции пациента, хотя они являются приоритетом аналитического взаимодействия, но также эмоциональные и физические состояния аналитика, которые и являются его контрпереносом. Психоаналитическая ситуация пробуждает базовые и примитивные чувства как у анализанта, так и у аналитика.

Юнг говорит о контрпереносе разными способами. В своих ранних работах он описывает его в прямолинейной клинической манере. Позже он акцентирует важность эмоциональной вовлеченности и аналитика и пациента в трансформирующий их обоих архетипический процесс. Юнг освещал это сложное аналитическое взаимодействие с помощью идей и примеров из химии, антропологии, алхимии, медицины (инфекция, заражение), мифологии и шаманского исцеления («раненый врач»), а также восточной религии (даосизм — «заклинатель дождя»). В дополнение к тем областям, где вовлеченность аналитика прямо утверждается или подразумевается, идеи Юнга об интуиции, эмпатии, интерпретации сновидений на объективном уровне, аналитическом стиле или синхронии также содержат в себе понимание значения контрпереноса.
Что касается его раннего отношения к контрпереносу, он был первым аналитиком, настаивавшим на том, что аналитики должны сами пройти анализ, прежде чем начинать практическую работу, — и важность этого требования была признана самим Фрейдом. Это внимание к тому, что позже будет названо «учебным анализом» имело ряд дополнительных значений.
Первое — это идея о том, что пациент может продвинуться лишь настолько, насколько эффективно прошел анализ сам аналитик. В негативном смысле это означает, что «слепые пятна» аналитика способны ограничивать или даже уводить в сторону ход лечения. Таким образом, терапевт «в той же степени отвечает за чистоту своих рук, что и хирург». Здесь имеется в виду даже не столько ограничение, сколько опасность — аналитик может занести инфекцию пациенту во время психологической хирургии. Он может сделать его больным.
Но Юнг говорит больше. Динамический и потенциально позитивный аспект образа «чистых рук» состоит в том, что пациент идентифицируется с аналитиком на глубоко личном уровне. Юнг раскрывает «открытый секрет», что пациенты каким-то образом глядят «в душу» аналитика, обнаруживая, таким образом, как аналитик сам справляется со своими проблемами, и использует ли он на практике то, что проповедует.
Юнг тут говорит об очень тонком психологическом взаимодействии между аналитиком и пациентом. Эта идея затем была расширена и переработана в его более поздних трудах. Обладая настроенной на аналитика «эмпатией», пациент может почувствовать некоторые вещи, касающиеся аналитика и его внутреннего мира. Таким образом, Юнг имеет в виду, что эмоциональная вовлеченность аналитика неизбежна, хотя и потенциально опасна. Более того, он утверждает, что эта деликатная вовлеченность имеет важное значение для «разрешения переносной» стадии анализа. Соответственно, он также впервые говорит о том (и позднее будет говорить об исключительной важности этого обстоятельства), что «личность аналитика является одним из главных факторов лечения».
Эти первые предположения стали краеугольным камнем отношения Юнга к контрпереносу. На основе идеи учебного анализа и необходимости иметь «чистые руки» возникает более позднее положение Юнга о том, что во время лечения «врач настолько же в анализе, как и пациент». Таким образом, учебный анализ переходит в непрерывное обучение, происходящее на каждой сессии. Признание того, что пациент может интуитивно почувствовать, как сам аналитик обращается со своими проблемами, приводит к выводу, что аналитик не должен, да в действительности он и не может, избегать эмоционального воздействия пациента. Описывая «взаимовлияние» аналитика и пациента, Юнг отмечает, что основанная на персоне «дымовая завеса отцовского или профессионального авторитета» лишь удерживает аналитика от использования «крайне важного органа информации», т.е. его контрпереноса.
Кстати, само слово «контрперенос» иногда используется Юнгом именно в этом контексте. И тут он приводит свое единственное определение этого термина, называя его «симптомом» переноса пациента. Под этим, однако, Юнг понимает нечто иное, нежели просто реакцию, контрперенос на перенос пациента. Это довольно радикальное утверждение весьма похоже на нынешние концепции проективной идентификации. В рамках этой же темы Юнг позднее критикует фрейдистскую технику кушетки и теорию в целом как пустые и антитерапевтические попытки «отгородиться» от заразного влияния пациента.
Как говорит Юнг: «Мы научились из опыта, что на первый план нужно поместить личность самого врача в качестве целительного или вредного фактора». Психология самого аналитика имеет первостепенное значение не только в смысле «чистых рук (т. е., чтобы не заразить), но и в смысле его восприимчивости (способности подвергаться воздействию и даже позволять себе заражаться)». Лучше всего Юнг выражает эту идею, говоря о том, что аналитик «буквально «перенимает» страдания своего пациента и разделяет их с ним». Именно это делает возможной «взаимную трансформацию» обоих участников анализа, и для описания именно этого процесса Юнг использует свои наиболее живые метафорические выражения.
Он особенно подчеркивает, что такова судьба аналитика — быть психологически зараженным пациентом, и это просто следует принять как факт. Другими словами, в юнгианском анализе обычно ожидается возникновение сильного контрпереноса. Аналитик должен суметь привнести в анализ не только свою восприимчивость, но также профессиональные навыки и свою (надо надеяться) относительно здоровую душу. Временами аналитик также будет испытывать смятение, физическую угрозу, чувствовать себя захваченным тем же «туманом», что и пациент.
Уже более не открытость, «психическое здоровье» или «знание» аналитика является главной детерминантой; скорее «мерой его способности лечить служит его собственная раненость». И здесь Юнг впервые приводит миф об Асклепии, — «раненом враче», в котором есть мотив целителя с неизлечимой раной, и как показывает цитата Юнга, парадоксальным образом именно эта рана необходима для его целительского дара.
В 1957 году М. Фордхэм, известный представитель английской аналитической школы предложил такие типы контрпереноса как иллюзивный и синтонный. Иллюзивный контрперенос – это реакция на перенос пациента, в результате которого аналитик начинает проецировать свой собственный инфантильный материал на пациента, что искажает реальное восприятия и анализ материала пациента, и это восприятие становится иллюзивным (т.е. мнимым). Синтонный контрперенос подразумевает такую реакцию аналитика, при котором он чувствует себя тем внутренним объектом, который был отчужден пациентом от себя и перенесен на него. При этом аналитик может ощущать, что ведет себя несвойственным ему образом.
Приблизительно в то время, когда Юнг писал свою последнюю, 1951 г. работу по психотерапии и автобиографию 1961 г., группа юнгианских аналитиков в Лондоне, возглавляемая Майклом Фордхэмом, начинала разрабатывать юнгианские представления о контрпереносе. Их работа, одно время считавшаяся противоречащей «классической» юнгианской теории, продолжается и по сей день. Эти аналитики были первыми, кто не только стал заниматься недостаточно оформленной юнгианской теорией развития, но, по выражению Фордхэма, и «детальной разработкой» намеченных у Юнга «основных линий» теории контрпереноса.
Язык Фордхэма, акцент, который он делает на развитии и объектных отношениях, и другие идеи несут в себе предположение о том, что основой «адаптированного ответа» должна быть квази-материнская позиция по отношению к пациенту. Характер этой установки, также как и клейнианские мотивы «хорошей груди — плохой груди», составляющие основу его подхода, ведут к ситуации контрпереноса, когда аналитик обычно становится персональной «матерью» для пациента. Задача контрпереноса, как говорит Фордхэм, в том, чтобы быть «достаточно хорошей матерью-аналитиком» в винникоттовском смысле. Это похоже на то, как обращается с ребенком хорошая мать: очень индивидуально, исходя из своего эмпатического ощущения потребностей ребенка (пациента).
Фордхэм дает контрпереносу широкое определение как «почти любому бессознательному поведению аналитика»; сначала он колеблется относительно его центральной позиции в анализе, но затем высказывает предположение, что «весь анализ основан на контрпереносе» (в данном широком смысле и на вышеупомянутом хорошем материнстве).
Описания Фордхэма весьма напоминают идеи южноамериканского психоаналитика Х. Рекера, который в 1950 г. ввел понятия «невротического», «конкордантного» и «комплиментарного» контрпереносов. Последние два представляют собой более специфические случаи «синтонного» контрпереноса Фордхама, а первый соответствует «иллюзорному» контрпереносу Фордхама. Интересно, что их работы были написаны независимо друг от друга. Юнгианский аналитик Кеннет Ламберт (1972) позже разрабатывает еще более детально идеи Рекера. Ламберт рассматривает «невротический» контрперенос Рекера, в котором аналитик идентифицируется со своими собственными «инфантильными» аспектами, оказавшись наедине с пациентом, обществом, или коллегами. Это соответствует «иллюзорному» типу Фордхэма. «Надлежащий контрперенос» состоит, по Рекеру, из разнообразных приятных «конкордантных» переживаний, когда аналитик и пациент разделяют общие чувства, а также и более неуловимой «комплементарной» формы, когда аналитик под влиянием процессов пациента идентифицируется с одним из его «внутренних объектов».
Рассуждая далее о «комплементарном» типе, Ламберт добавляет, что если аналитик способен контейнировать свои «бурные эмоциональные реакции» — например, желание отомстить пациенту в ситуации идентификации с его негативным внутренним объектом — то он способен сломать исторически сложившийся патологический паттерн. Он достигает этого за счет того, что никогда не отреагирует на клиента, а также путем осознавания «комплементарного» контрпереноса, в котором он оказался. Это также связано с поддержанием эмпатии, с задачей сохранения ее на протяжении всего времени работы.
В более поздних работах Фордхэм продолжает развивать свои идеи, подчеркивая неразрывную связь переноса с контрпереносом и важность проективной идентификации. В некоторых моментах его идеи основываются на теориях Юнга, в других же — расходятся с ними. Тем не менее, Фордхэм утверждает, что в основе синтонного контрпереноса лежит действие Самости, побуждающее аналитика ослабить эго-контроль. Следовательно, именно эта «целостная личность» аналитика позволяет ему реагировать или «деинтегрировать» таким образом, чтобы это соответствовало потребностям пациента в данный момент. Он также дает некоторые точные технические рекомендации для сложных ситуаций, особенно для поведения при делюзивном (носящем обманчивый, бредовый характер) переносе. Например, возможны периоды, когда пациент словно начинает анализировать аналитика, и последний может чувствовать, что пациент даже попадает в точку. Хотя пациент и может быть «прав» на самом деле, все же аналитику необходимо исследовать мотивы и защиты пациента. В другом специфическом случае Фордхэм выдвигает предположение, что самораскрытие, преждевременные интерпретации, основанные на контрпереносе, амплификации или предписания аналитиком активного воображения или работы со сновидениями способны помешать развитию переноса или создать защиту от него. Он подчеркивает важность нейтральности и сдержанности аналитика, необходимых для возникновения проективных и интроективных процессов.

В 1969 — 1974 годах Берлинская группа под руководством Ханса Дикманна провела исследование контрпереноса. Идея этой группы заключалась в наблюдении ассоциаций и фантазий не только пациента, но и аналитика в течение аналитического часа, конечно, не сообщая об этом пациенту. Исследовательская группа затем анализировала эти две серии ассоциаций, принимая в расчет предыдущую и последующую аналитическую работу. В этих исследованиях, охвативших 54 случая, они смогли продемонстрировать, что чрезвычайно плотная взаимосвязанность переноса и контрпереноса, которую Юнг предположил в «Психологии переноса», присутствует в высокой степени. Принципиально важным результатом этих исследований было открытие почти полного соответствия ассоциаций аналитика и пациента на чувственном уровне и вывод, что сопротивление пациента, по меньшей мере, на 50% обусловлено бессознательным сопротивлением аналитика. Бессознательный материал или бессознательные фигуры проецируются одним человеком на другого, и последнего воспринимают так, как если бы он был идентичен с проецируемым содержанием. В сущности, этот процесс соответствует старому знакомому неврозу переноса, о котором говорил Фрейд, когда, например, пациент проецирует на аналитика своего отца, и затем общается с ним так, как если тот был его отцом. Однако не нужно тешить себя иллюзией в отношении обратной ситуации, что аналитик не проецирует на пациента. Такого не бывает. У аналитика тоже есть бессознательное, а проецирование на мир вокруг нас или на других людей является функцией бессознательного, которая действует безостановочно. Следовательно, в процессе терапии аналитикам необходимо снова и снова спрашивать себя, что они проецируют на пациента, чтобы осознавать свои проекции и прорабатывать их.
Долгое время (сегодня все еще можно встретить это представление в литературе) проективный (иллюзивный) контрперенос рассматривался с точки зрения его негативных и деструктивных последствий для анализа, тогда как проективный перенос считали важным фактором в исцелении. Но нужно признать, что проективный контрперенос не только представляет опасность для анализа. Юнг считал, что проективный контрперенос показывает изменения, возникающие в аналитике под влиянием близости с пациентом (т.е. под влиянием тех элементов, которые сводят вместе две личности), и, следовательно, он не только может быть опасен, но и имеет полезную проспективно-динамическую сторону, если, конечно, он осознается и прорабатывается. В этом смысле не только проективный перенос пациента на аналитика, действия и интерпретации которого обеспечивают терапевтический эффект, но также и проективный контрперенос аналитика служит средством терапевтической помощи в анализе.
Берлинская исследовательская группа часто обнаруживала, что не полностью проработанные детские страхи аналитика играют огромную роль в работе даже опытного аналитика. Они ведут к продуктивному диалектическому обмену между пациентом и аналитиком и приносят с собой эмоциональное оживление. В этих случаях следующий вопрос становится для аналитика очень важным техническим и методологическим средством стимулирования аналитического процесса: «Что я в действительности проецирую на пациента?» Более того, исследование этого вопроса и непрерывное напоминание себе о собственном несовершенстве и нерешенных проблемах может защитить аналитика от сползания в ложную позицию всезнания или, что еще более опасно, от инфляции из-за проекции Самости пациентом на аналитика, проекции, которую каждый пациент делает на своего аналитика. Точно так же, как в случае переносных проекций, важным предварительным условием терапевтической полезности контрпереносных проекций является способность аналитика осознавать свои проекции, отводить их и прорабатывать. Но нужно помнить тот факт, что это не так просто сделать, и то, что нет идеальных аналитиков.
И в психоаналитической литературе, и в литературе по аналитической психологии много обсуждается метод интерпретации. Делая интерпретации в анализе, важно, чтобы аналитик не только описал психическую ситуацию правильно, но чтобы интерпретация прозвучала в правильный момент времени и в форме, приемлемой для пациента. Есть греческое слово кайрос (kairos), означающее, что правильные вещи нужно делать в правильное время и в правильном месте. Тем не менее, ни одна техника не скажет аналитику, в какой момент времени нужно говорить правильные вещи. Кайрос всегда определяется ситуацией переноса и контрпереноса, существующей на данный момент между аналитиком и пациентом. Разобраться, где и когда интерпретация должна быть высказана, аналитик может только с помощью своей интуитивной функции, подсказывающей ему, подходит ли здесь интерпретация и как ее следует формулировать.
Аналитики всегда находятся под влиянием культурного канона окружающих, их коллективных доминант сознания. Следовательно, хотят они того или нет, им не избежать принятия паттернов, соответствующих культурному канону, как нормальных с чувством успокоения, в то время как другие констелляции, не соответствующие реалиям культуры, могут вызвать у них затруднения и ощущение необычности и ненормальности. В большей или меньшей степени мы все склонны воспринимать последнюю ситуацию как патологическую, невротическую или инфантильную, хотя к инфантильным проявлениям неизбежно относятся и те элементы, которые действительно необходимы, чтобы скомпенсировать коллективное сознание, ставшее односторонним. Нам нужно принять и развить эти элементы. В отношении пациента аналитик склонен становиться воплощением коллективного сознания, тогда как пациент в свою очередь начинает представлять коллективное бессознательное. Если аналитик, имеющий обычно больше средств для достижения цели, чем пациент, достигнет в этом успеха, то пациент может развить хорошо адаптированную персону, ядро которой, однако, останется незрелым и неиндивидуированным, так что он в любое время может стать жертвой психических и психосоматических симптомов или развить характерологический невроз. Если же аналитик неуспешен, то анализ обычно прекращается. Пациент остается с его симптомами и теряет шанс для реального развития, изменения и зрелости, которые отнюдь не всегда соответствуют традиционным коллективным нормам.
В архетипическим переносе и контрпереносе терапевт и пациент сталкиваются с констеллированным архетипическим образом. Обе стороны движутся внутри архетипического поля, созданного их собственным опытом и взаимными процессами идентификации. В этом процессе обе стороны являются партнерами и вместе ищут лучшего решения для общезначимой эмпирической психической проблемы. Подобное столкновение с архетипическим полем происходит, например, при работе с депрессивными пациентами. На бессознательный процесс депрессивных пациентов часто влияет архетип Великой матери в его примитивном негативном аспекте. Если такой негативный персонаж констеллирован в аналитических отношениях и если он начинает явно выходить на передний план, то перенос и контрперенос становятся особенно тяжелыми. Аналитику особенно трудно, потому что ему нужен специальный запас энергии для проникновения в темноту депрессии и овладения вызванными ей тревогами и страхами. Только после этого в аналитическом процессе становится возможным помочь эго-комплексу депрессивного пациента вступить в депрессивную область и проработать свои страхи и тревоги. Часто собственные бессознательные проблемы аналитика в отношении этого деструктивного и вызывающего тревогу негативного архетипического образа мешают раскрытию этих тем в анализе депрессивных пациентов и переживаются как контрпереносное сопротивление.
Дикманн пишет в своей работе «Методы в аналитической психологии» о том, что особенно нечего рекомендовать в отношении методов обращения с архетипическим переносом и контрпереносом. Перед лицом констеллированного архетипа никакие специфические приемы не помогают. Можно обнаружить множество различных возможностей в действиях героев сказок, когда они выполняют свою задачу. Все, что способствует успеху, будет правильным и необходимой случайностью будет поступать в иных ситуациях с точностью до наоборот. Решающей является способность аналитика выйти на границы с констеллированным архетипическим ядром комплекса и его готовность отказаться от своей аналитической персоны. Только если это происходит в контрпереносе, проблема может быть действительно поднята и проработана. Если же аналитик не отважится встретить энергию этих образов со всеми приносимыми ими чувствами, то эго-комплекс пациента также не сможет полностью выйти на границы с ними, поскольку пациент зависит от того, как аналитик ведет его. Конечно, временами возникают случаи, когда к пациенту и к аналитику предъявляются слишком большие требования, так что им на время необходимо прибегнуть к защитному маневру. В таких случаях было бы правильным уйти от столкновения с проблемой и, как мы знаем из сказок, отправиться в «волшебный полет» до тех пор, пока ядро комплекса не ослабит в достаточной степени свой деструктивный потенциал, с тем чтобы стало возможным с ним контактировать.
Х. Дикманн считает очень важным построить мостик между переносными и контрпереносными процессами и обычными формами отношений. Все описанные формы переноса и контрпереноса играют главную роль во всех межличностных связях. Во всех известных формах отношений мы проецируем друг на друга. Мы воспринимаем объективные особенности характера другого человека, узнавая его, и открываем новые для нас способы восприятия и поведения. Мы играем в определенные игры, включающие специфические роли по отношению друг к другу. И, наконец, в моменты пиковых переживаний и в период кризиса в отношениях мы вступаем в архетипические констелляции. Но для отношений между пациентом и аналитиком характерно то, что эти два человека организуют свое общение в соответствии со специфическими правилами и установками для того, чтобы понимать процессы, происходящие между ними, с акцентом на их бессознательной стороне. Это рефлексивное понимание возможно только при условии соблюдения аналитической дистанции. В этом аналитические отношения отличаются от всех других известных типов человеческих отношений. В сущности, только их форма, а не содержание является искусственной. В остальном им присуща та же ценность, подлинность и взаимное уважение, что и любым другим отношениям.

В своей книге по нарциссизму «Нарциссизм: трансформация самости» Шварц-Салант, представляет детальную клиническую картину, которая освещает эффекты воздействия на аналитика зеркального и идеализирующего переноса. Он проводит чрезвычайно точные различия в том, как работать с такими клиентами, основываясь на своем видении задействованных архетипических процессов. Центральной темой его теоретических размышлений являются состояния делюзивного (галлюцинаторного) переноса и контрпереноса.
Он обращается к алхимической метафоре Юнга, непосредственно ее использует и развивает. В работах других авторов есть тенденция модифицировать диаграммы Юнга из «Психологии переноса»; Шварц-Салант действительно берет образы «Rosarium Philosophorum» и использует их в изложении своей теории «образных» пространств, понятий «тонкого тела» и «внутренних пар» в применении к процессам переноса и контрпереноса.
Будучи знатоком психодинамических теорий развития и часто используя их, Шварц-Салант в целом ощущает недостаточность этих взглядов для объяснения всей глубины переживаний аналитика и пациента. Для того чтобы понять архетипические энергии, воплощенные в символизме coniunctio, необходима модель более образного типа, выходящая за пределы проективной и интроективной идентификации.
По Шварц-Саланту, в психическом пространстве между пациентом и аналитиком может существовать «общее поле образов», состоящее из квази-независимых энергетических полей, известных из истории как «тонкие тела». Это невидимое, но определенно ощущаемое, ауроподобное «поле», создаваемое воображением участников. Это нечто подобное активному воображению, за исключением того, что в него включены два человека. Шварц-Салант отмечает, что оно не находится ни здесь, ни там, не внутри и не снаружи, но является чем-то «другим»: оно «между» двумя участниками, не в каком-то конкретном месте, а в «мире воображения». Ясно, что стандартные парадигмы пространства/времени и причинности здесь изменяются; отсюда его связь с бессознательным, как его видит Юнг — царством архетипического, акаузального, принадлежащего четвертому измерению и миру религиозного. Взаимодействия, происходящие в этом поле — именно те, что показаны на алхимических картинках. Часто поле или ощущения аналитика указывают на существование «пары», подобной королю и королеве на алхимических картинках, в различных состояниях: союза, депрессии, инцестузного объятия и т. п. Хотя первоначальная, патологическая природа этой пары, возможно, сформирована ранним личным опытом в родительской семье, исцеление будет результатом общего разделяемого с аналитиком архетипического процесса.

Применяя комплексный подход, Шварц-Салант описывает множество измерений контрпереноса. Большая часть его теории была создана на основе опыта работы с пограничными пациентами, у которых он наблюдал сильные перепады эмоциональных состояний. Страх, ненависть, ненависть к себе, беспомощность, отсутствие аутентичности и эмпатия — вот лишь некоторые из них. И лишь благодаря пониманию такиx реакций (при помощи вышеуказанных понятий архетипического, тонкого тела и парности) он был способен поддерживать эмпатию и продолжать участвовать в алхимическом процессе. Это похоже на трансформацию менее полезныx контрпереносов в синтонные, о которой писали и другие юнгианские аналитики, хотя объясняли ее по-другому.
Существует несколько технических аспектов работы Шварц-Саланта, на которые стоит обратить внимание. Главная его особенность в том, что он больше выделяет архетипические, мистические и общие для аналитика и пациента моменты, чем большинство других авторов, которые были склонны делать акцент на личном аспекте контрпереноса. Его стиль изложения также создает впечатление необычайно сильной эмоциональной вовлеченности при работе с пациентами. Этот акцент на образном восприятии уникален еще тем, что оно удивительным образом основано на телесно ощущаемой связи с психикой, пациентом и их общим пространством. А это предполагает временное принесение в жертву того самого интеллекта, который Шварц-Салант столь ярко демонстрирует в своих многочисленных трудах. Он говорит также о «принесении в жертву интерпретаций» во имя возможности открыть довербальное интерактивное поле и вступить в него. В этих, иногда психотических, областях только воображение может служить подлинным проводником. Касаясь вопроса самораскрытия, Шварц-Салант проявляет радикализм, как того и требует его теория. Вдобавок он постоянно настаивает на необходимости признавать как законное и подтверждать любое точное интуитивное восприятие пациентом аналитика. Иначе, особенно в случае пограничных пациентов, этот решающе важный и обладающий большим потенциалом «психический орган» — правдивое (хотя правда порой бывает горькой) видение пациента — может вновь стать отщепленным.
В своей последней книги «Комплекс слияния или черная ночная рубашка» Шварц-Салант во всей полноте освещает свой собственный психотический контрперенос и его инцестуозные корни, лежащие в архетипе Аттиса-Кибелы, «сына-любовника». Он идет дальше, чем прежде, показывая свою внутреннюю борьбу, сопротивление и крайнюю честность. Так, он отмечает, что «мы только тогда обретем способность видеть процессы в образном пространстве, когда сознательно решимся смотреть глазами наших собственных комплексов». Многолетние исследования Шварц-Саланта интерактивного поля между аналитиком и пациентом привели его к необходимости ввести новую парадигму. Он назвал этот сложный феномен «комплексом слияния» — состояние, которое может испытывать аналитик в контрпереносе с психотическим клиентом, которое в свою очередь характеризует возможный характер связи с внешними и внутренними объектами участников аналитического процесса.
Говоря о работах Шварц-Саланта Дэвид Седжвик в своей работе «Раненый целитель. Контрперенос в практике юнгианского анализа» пишет: «Размышления Шварц-Саланта зачастую трудно понять. Слова здесь не являются помощниками — и возможно, в этом проблема его работ. Его теория носит очень личный характер и излагается в его собственном, специфическом стиле. Конечно же, и сложный трактат Юнга по алхимии и переносу, взятый им за основу, может затруднять ее понимание. Шварц-Салант во многом как бы «опускает на землю» «Психологию переноса», но не вполне и не с легкостью. Кроме того, и Самость, и весь «Mysterium Coniunctionis» являются сами по себе тайной. Его слова перекликаются с идеями Дикманна, когда он (Шварц-Салант) утверждает, что причинные теории не вполне соответствуют фактам, и что более глубокий слой бессознательного может проявляться только в контрпереносе. И его мнение близко к ощущению М. Якоби, когда он описывает аналитическое взаимодействие как «сон… который снится двоим».
В заключении мне бы хотелось кратко остановиться на проявлении контрпереноса в телесных реакциях аналитика.
Мартин Стоун в качестве метафоры для описания этого феномена использует образ камертона. Он пишет: «Задумываясь о воплощении контрпереноса в теле, я нашел, что образ камертона оказывается очень полезным для понимания этого феномена и предполагаю, что камертон аналитика вибрирует, настроившись на психический материал пациента через бессознательное, в результате чего получается резонанс». В результате анализа работ других авторов по этому вопросу, статистических данных, а также собственного богатого клинического материала, Мартин Стоун так отвечает на поставленные выше вопросы, говоря о трех условиях, при которых чаще всего могут возникать телесные реакции аналитика, как контрперенос:
1) Во время работы с пограничными или психотическими пациентами. Чем дальше пациент залезает в аутистический карман, тем больше он будет проецировать свои телесные ощущения на аналитика. При более сознательных состояниях отношения переноса-контрпереноса будут проявляться в мыслях, чувствах и фантазиях.
2) Когда страх сильных эмоций со стороны пациента перекрывает возможность сознательного и прямого выражения эмоций в анализе. Когда аналитик при этом не может вербализировать свои интуитивные чувства, тогда, быть может, их подхватывает тело.
3) При определенной типологии аналитика, а именно, когда высшей функцией аналитика является интровертная интуиция, то аналитик будет более склонен к контрперносным соматическим реакциям.

Феномен контрпереноса в трансформационном поле анализа всего лишь попытка выразить очень сложное и тонкое психическое явление взаимодействия. Совершенно не представляется возможным абсолютно точная регистрация, анализ, интерпретации этого явления, однако очевидно одно – чем точнее и вовремя учитывается контрперенос, чем тоньше «аппарат восприятия и способы отклика» аналитика, чем богаче его опыт работы с полем анализа, тем эффективнее идет процесс. Различные аналитики разными словами называли поле взаимодействия и трансформации аналитического процесса: «образ «mundus imaginalis»», «тонкое поле», «переходное пространство» и т.д. – все они описывают пространство между аналитиком и пациентом, пространство, где происходит перенос, контрперенос, проективная идентификация, интроекции, проекции и т.д. Это всего лишь матрица, которая помогает разобраться в динамике происходящих процессов. Но основным фактором эффективного анализа остается личность аналитика, его личный прошлый опыт и личный анализ. Обучение важно, но при этом аналитик всегда должен оставаться открытым по отношению к уникальности не только души пациента, но и своей души.
В заключении, мне хотелось бы привести слова К.Г. Юнга: «Психологические теории – дьявольская вещь. Разумеется, нам необходимы некие точки отсчета для ориентации и определения системы ценностей, но их всегда следует рассматривать только в качестве вспомогательных концепций, которые в любой момент можно отложить в сторону».

Нет Ответов

Добавить комментарий